Свой в своём городе

Российский правозащитный журнал «Карта» и Интернет-портал «Права человека в России» (HRO.org) продолжают знакомить читателей с интересными людьми — представителями российского правозащитного сообщества.

Сегодняшний гость портала — орловский правозащитник Дмитрий Краюхин. С ним беседуют Юлия Середа, Андрей Блинушов и Сергей Смирнов.

ИСТОРИЯ СЕМЬИ

Мой дед был из богатых купцов, а бабушка из бедных дворян. Их брак мог произойти (и произошел) только благодаря революции, потому что — мезальянс. (Хотя любовь-морковь у них была еще дореволюционной). В Первую Мировую дед служил в «самокатных» войсках — велосипедист [1]. Сохранилась открыточка-фотография: усы такие, ух, завитые! Велосипед с керосиновым фонарем. «Наилюбезнейшая Анна Федоровна, пишу Вам с фронта…»
В 1929 году деда сослали в Архангельск. Вместе с ним его жену (то есть, мою бабушку), моего девятилетнего дядю (который там же умер от менингита) и мою шестилетнюю мать — она в Архангельске «заработала» туберкулез. Да что туберкулез… там, в ссылке, ее на всю жизнь сломали. Это, наверное, беда того поколения. Она не раз мне твердила: «Перестань этим заниматься! Что ты против властей идешь?» Или так: «Мой отец говорил, что и у стен бывают уши». Это ее тогдашний страх. Вообще, она была убеждена, что «нет власти, кроме как от Бога».

— Что власть — это святое?

Да. Она меня в 80-х укоряла: «Тебе Брежнев не нравился, Черненко не нравился, Андропов не нравился. Теперь тебе Горбачев не нравится!»

— Это искренне?

Искренне. Мать рассказывала, как в 1953 году бабушка, узнав о смерти Сталина, плакала и говорила: «Нина, как мы теперь жить-то будем?» А ведь в нашей семье досталось очень многим. Деду еще повезло: его дважды отправляли в ссылку, и каждый раз «вовремя». Первый раз в 1929 году — и он не попал под репрессии 31-32 годов. Второй раз в конце 35-го — и он не попал под 37-38 годы. «Отсиделся» в ссылке.

— Вернулся?

Вернулся и умер в собственной постели. А в Архангельске развелся с бабушкой. Официально.

— Чтобы ее не трогали?

Да. Они так и прожили всю жизнь вместе, но в разводе. Бабушкина сестра, тетя Тоня, вышла замуж за внука декабриста, человека из очень прогрессивной, либеральной семьи, еще царских времен. Помните роман Вересаева «В тупике»? Там описывается такая либеральная интеллигенция. «Мы ждали революцию, как невесту, что она придет вся в белом, а вместо нее появился грязный, пьяный матрос». Он был из той семьи, в которой революцию ждали, как невесту.
По семейным преданиям, после революции он сразу передал Советам свой заводик, который у него был под Тулой. Рабочие были горой за него, за хорошего хозяина. Власти даже выдали ему благодарственное письмо, а его самого оставили директором завода. Теперь это письмо, наверное, хранится в каком-то из уголовных дел. Потому что его трижды арестовывали и, в конце концов, расстреляли.
После третьего ареста тетя Тоня пошла в НКВД, чтобы спросить, где муж.

— «Где надо. Сиди и не рыпайся».

Она была женщина очень боевая, продолжала поиски. В результате ее тоже арестовали и осудили — то ли как французскую, то ли как английскую шпионку. Она так и не запомнила, чьей шпионкой была.
Она не любила рассказывать об этом, но я помню одну историю. В НКВД ее не били, женщина все-таки. Просто кормили соленым и не давали пить. Однокамерницы научили ее: когда вызывали на допрос, она просилась в туалет, а там, в управлении, был унитаз, не параша. Она спускала воду и пила из унитаза. Какое-то время продержалась.
Помню еще один эпизод, который относится уже к концу 60-х или началу 70-х годов. У тети Тони в паспорте, в графе «На основании какого документа выдан» было записано: «На основании справки об освобождении». К нам явились две женщины: одна в милицейской форме, другая в штатском. Они пришли к тете Тоне, у них был долгий разговор. После чего тетя Тоня — представьте, женщина она маленькая, мне ниже плеча была, худенькая, а тетки здоровые, — подходит к дверям, распахивает их, указывает пальцем и говорит: «Уходите. Мне не стыдно. Пусть вам будет стыдно!» Так и умерла с «зековским» паспортом.

— Зачем они приходили?

Пытались уговорить обменять паспорт на новый, без записи о справке об освобождении.

— И многие в твоей семье через такое прошли?

Да, и дядя Леля, и тетя Тамара. Советская власть очень эффективно «поработала». Из моей матушки она сделала человека, который убежден, что всякая власть по определению не может поступить неправильно. И любой, кто выступает против власти, выступает против страны…

ГОДЫ ЮНОСТИ

В прошлой жизни я был Дмитрием Краюхиным в очень многих ипостасях. Недавно на одном тренинге участников опрашивали — кто, откуда, когда начал заниматься общественной деятельностью. Выяснилось, что я самый старенький.

— Не старенький, а опытный?

Ну, хорошо, самый опытненький… Как все начиналось? В 1974 году при молодежной газете «Орловский комсомолец» возникла некая неформальная молодежная группа «Бежин луг». Для тех, кто не читает классиков: это по рассказам Тургенева, нашего великого земляка. Только, ради Бога, не спрашивайте, почему «Бежин луг». Ну, называлась наша группа так.

— Хорошо, что еще не «Му-му». Или из другого классика — «На дне»…(смеются)

«На дне» — это не наше. Вот если вы Лескова возьмете, там можно такие названия отыскать… Ладно. Так уж получилось, что «Бежин луг» стал моей первой встречей с системой, первым «набиванием шишек».

— Ты тогда ходил еще в пионерском галстуке?

Нет, мне в ту пору двадцать годиков стукнуло. Учился в машиностроительном. Пытался стать специалистом, чтобы приборы строить. Ну а между делом — этот самый молодежный клуб. Развлекались, валяли дурака, писали стихи, пародии.

— Кого пародировали?

Наших орловских поэтов. Мой приятель написал целый цикл пародий под псевдонимом «Лишай Стригущий». Одно стихотворение было посвящено некой старухе: «Старуха слепая, горбатая, и нос крючковатый, большой. Казалось бы, ведьма проклятая, но ведьма с прекрасной душой…» А заканчивалось так: «Недавно отличным транзистором старуху колхоз наградил». В духе того времени. Как ни странно, КГБшники заинтересовались нашей группой.

— Ты тоже писал стихи?

Я тоже писал… Мы были молодые, не задумывались о границах. Одна девчонка, Ольга, писала роман «Если бы ничего не было». Сюжет очень простой: город Орел, 1974 год, наша компания. Единственное, чего не было — Великой Октябрьской социалистической революции. Буржуазное общество, а мы — компания хиппи. Она писала очень интересно: давала «вводные ситуации», и каждый по возможности честно говорил, как бы он в этой ситуации себя повел. Таким образом, каждый из нас в какой-то мере был соавтором. Каждый придумывал, каким он был бы в этой колонии хиппи. У меня, помню, была кличка «Пастор». Никто не знал, откуда я взялся. Я занимался тем, что продавал цветы, свернутые из бумаги. Сворачивал прямо на глазах заказчиков.
В нашей компании — не той, фантомной, а реальной — был парень по прозвищу «Чекист». Он мечтал работать в КГБ. Да, бывали у молодых людей такие мечты! Читал всякую дребедень о чекистах, детективы. Тогда тоже были детективы, не менее бредовые, чем сейчас. И вот его забрали в армию. Он пишет своей подруге, мол, недавно прочитал в журнале «Огонек» великолепный роман «Вне игры», где очень интересно рассказывается о деятельности наших «органов». Ирка достает подшивку журналов, мы все начинаем читать и, честно говоря, обалдеваем! Роман начинается так: прибегает в КГБ взволнованная телеграфистка и говорит: «Знаете, только что мне пришла телеграмма, ее нужно доставить, а я боюсь!» Текст такой: «Явки провалены. Срочно ховай игрушки в огороде. Твой Чижик».
Мы решили проверить: что будет, если действительно отправить такую телеграмму? Оформляем красиво. Представьте себе: ночь, половина двенадцатого, почтамт, входят пять человек. Двое замирают в дверях, расставив широко ноги и заложив руки за спину. Трое подходят к окошечку телеграфистки. Я на глазах телеграфистки надеваю перчатки, беру бланк и пишу печатными буквами: «Явки провалены. Срочно ховайте игрушки. Heep (Хипп), Пижонка, Пастор».
Подходим к телеграфистке, она берет телеграмму, начинает читать и меняется в лице.
— Что здесь написано?
Я объясняю: город Орел, улица Комсомольская…
— Это я понимаю. А вот дальше? «Явки провалены… срочно ховайте игрушки…» Что это значит?
— Ну, как что… Явки провалены, надо прятать оружие, радиостанцию, шифры и коды.
Длинная пауза, потом она говорит:
— Я не буду принимать такую телеграмму.
— Хорошо, — говорю я, — дайте жалобную книгу.
— Только, если старшая разрешит.
— Хорошо. Давайте старшую.
— Я ей сейчас покажу, — говорит она и уходит.
Мы стоим, ждем.

— Неужели, такое могло быть?

Ну, ребята, это же советские времена! Добрые, старые советские времена, 1974 год. Провинция. Нам было по двадцать лет. Мы валяли дурака, развлекались. Мы были уверены, что нас тут же «заметут», поэтому у Ирки в кармане был журнал — показать, что мы просто-напросто проводили эксперимент, хотели разоблачить плохих писателей.
В конце концов, тетенька прибегает назад и говорит: «Сейчас, подождите!» Тут у нее звонит телефон, она снимает трубку: «Да… да… нет… нет… Двое парней, одна девушка. Нет, русские, русские. Хорошо». Сидит с трубкой около уха и внимательно смотрит на дверь. Я говорю ребятам: «Сейчас нас будут брать». К нашему большому удивлению, «брать» нас не стали. Более того, телеграмму Ольге доставили. Правда, мы умудрились, когда писали адрес, сделать две ошибки: переврали одновременно номер квартиры и фамилию адресата. Тем не менее, телеграмму доставили, правда через 12 часов после отправки.
И вот представьте: утро, в квартире у Ольги раздается звонок, ее матушка открывает дверь, а там стоит молодой человек, который представляется сотрудником милиции. Он целый час допрашивает Ольгину матушку, кто такая Ольга, что у нее за друзья, чем занимаются. Мать ничего не может понять. А днем через несколько часов доставляют эту телеграмму. Мы потом целый месяц не могли к Ольге домой показаться… пока гнев матушки не остыл…

— Тебя за эту шутку никто не тронул?

Тогда — нет. Но, разумеется, это не могло пройти незамеченным. В 74-м году на праздники, в День Советской Конституции, я поехал в Москву. Просто так, к приятельнице в гости. В это время ко мне домой приходит начальник 5-й отдела нашего КГБ, товарищ Сапожников. Он сообщил моей матушке, что я — ни больше, ни меньше — поехал делегатом от Орла к Сахарову, на демонстрацию Комитета борьбы за права человека в Советском Союзе [2].
Мама была в панике. С того времени нас начали, как я понимаю, «разрабатывать». Честно говоря, не знаю, почему не дергали меня. То ли «на закуску» оставили, то ли (сейчас себе польщу) решили, что «не перспективный». А на других было давление.
Одного из ребят папа, бывший первый секретарь горкома, отправил в армию, от греха подальше. Но и там, в армии, его допрашивал «особист». Этот протокол прислали в Орел и показывали нам: «Смотрите, что Юрка про вас говорил».
Мой приятель — тот, который, писал под псевдонимом «Лишай Стригущий» — дал мне машинописный сборничек своих стихов. Потом зашел, чтобы забрать назад. Я отдал ему стихи, и поехали мы вместе, как это у нас называется, «в город» (я живу на окраине). Он говорит, мол, пойду в Союз писателей. А я собрался в библиотеку. Подхожу к библиотеке и вижу — санитарный день. Ну ладно, думаю, сейчас Сашку догоню, вместе в Союз писателей зайдем. Смотрю издалека — шагает, не оглядываясь, мимо Союза. Передумал? Ой, ведь он сейчас пройдет рядом с КГБ, а мне такая хохма в голову пришла, ну просто укатайка! Сейчас он поравняется с КГБ, я его догоню сзади, прямо перед дверью хлопну по плечу и скажу строго: «Пройдемте!». Вот будет весело!
Я подбираюсь к нему, он уже поравнялся с дверью… Только я поднял руку, чтобы хлопнуть его по плечу и сказать: «Пройдемте!», как он входит в эту самую дверь. На самом пороге оглянулся. Я первый раз увидел, как человек по-настоящему побелел.
Совершенно белое лицо, и одними губами: «Уходи, уходи… Потом все объясню, уходи, уходи!» Это был шок. Конечно, я нашим ребятам рассказал об этом. Интересно: как потом говорил Сашка, ему это помогло. Его вербовали, пытались использовать. А он им сказал: «Бесполезно. Меня только что видел Краюхин, он сообщит всем».

— От него отвязались?

Да. Правда, у него «накрылась» стажировка. Он учился на последнем курсе, был лучшим. Его тема — история советско-английских отношений. Его собирались послать в Англию. Но этот эпизод, о котором я рассказывал, все погубил.

— Как у вас с ним потом сложились отношения?

Сейчас он работает в Москве, в академическом институте. Доцент. Какое-то время никаких отношений не было. Только потом, лет через десять-пятнадцать, у нас был разговор обо всем — в том числе и об этом. Он сказал, что благодарен мне, потому что именно этот случай помешал его завербовать. Но — этот случай его «сломал». Причем, не разово — «по жизни».

— А что другие ребята?

Началась паника. Например, Ирка — у нее были фотокопии Венички Ерофеева «Москва — Петушки» [3]. Она полночи жгла фотографии. Представьте себе, пятисантиметровую пачку фотографий сжечь в духовке газовой плиты! У меня были микрофильмы. Я их положил в банку из-под майонеза, закрыл полиэтиленовой крышкой, плотно обмотал изолентой и зарыл в парке Дворца пионеров. Кстати, в двухстах метрах от здания КГБ, под кустами сирени.

— Ночью?..

Поздно вечером.

— Потом отрыл? Они целы?

(Смеется) Да!

КРАЮХИН И КПСС

Сейчас модно говорить, мол, еще с младенчества выступал против этого самого ненавистного советского стоя. Нет. Не выступал я с младенчества против «ненавистного советского». Конечно, я знал, что в Москве есть такой Сахаров, вроде бы, шумит чего-то, иногда даже по делу шумит. Какие-то легенды про него ходили в нашей провинции. Конечно, мы слушали «Голос Америки», Радио «Свобода», «Немецкую волну». Как тогда говорили, «что творится на Руси — узнаем по Би-би-си» [4]. Но я не был диссидентом. Впрочем, именно тогда я познакомился с «самиздатом», больше с литературным, чем с политическим.

— С чем именно?

У меня много всего было. В том же 1974-м собственноручно перепечатал «Москва — Петушки».
В одном из давних интервью, где-то в году 94-м, я выразил благодарность сотрудникам Орловского управления КГБ и лично товарищу Сапожникову за то, что я стал тем, кем я стал. Именно благодаря ему — готов повторить это сейчас — я задумался над ситуацией. Правда, чекисты меня укоряли: «Дмитрий Александрович, ну зачем вы так? Он ведь на пенсии уже». А я действительно считаю, что именно благодаря тогдашней дурацкой, неуклюжей работе КГБ я стал правозащитником.

— Но ведь тогда они тебя не арестовывали? Потом неприятности от них были?

Я был звукорежиссером областного драматического театра. Зарплата — сто рублей в месяц. Надоело, подал заявление об уходе. Меня вызвал директор и сказал: «Давайте так: будете заниматься ремонтом аппаратуры, повысим зарплату до 120 рублей…» Я сказал «спасибо», повернулся и пошел простым советским рабочим на завод, где люди получали 260 рублей.

— И кем ты работал на заводе?

Бригадиром группы охранно-пожарной сигнализации. Завод был «режимный», делал всякую электронику. Нужен был допуск. Сказали, что ко мне есть какие-то претензии у КГБ. Я, будучи человеком простым и непосредственным, пошел в КГБ разбираться. Побеседовал с Сапожниковым, который заявил, что у КГБ ко мне никаких претензий нет. После чего, действительно, меня взяли на работу. Через три дня оформили, а до этого почти месяц мусолили!
В то время я уже крепко задумывался над тем, что есть наше общество. Заинтересовался историей страны. Чтобы понять, я начал читать. Как полагалось по традиции, Ленина. Искал редкие материалы и находил. Однажды мне в горкоме КПСС сказали, что я идеологически не вполне выдержан. (Смеется)

— Что за претензии к тебе были у горкома КПСС?

К своей позиции я пришел через кандидатство в КПСС. После того, как Михаил Сергеевич заявил о демократизации, гласности, ускорении и так далее, я (как и очень многие) воспринял эти заявления как возможность изменить общество. В тот период единственной реальной силой была КПСС. И я подал заявление о вступлении в партию. Кстати, красивое заявление написал. (Смеется)

— То есть?

В 1903 году была дискуссия между Мартовым и Лениным по уставу партии [5]. Мартов говорил, что членом партии должен быть человек, который просто поддерживает партию, а Ленин говорил о том, что должен быть тот, кто работает в партии. И вот, я хотел бы работать — так и в заявлении написал! Дескать, хотел бы вместе с партией менять общество. Я не врал, и мою честность оценили. Заявление отдали в райком в качестве образца.

— Вдохновился ты Мартовым…

Нет, я Лениным вдохновился. Если ли бы Мартовым, меня сразу бы исключили.

— Он встал на сторону Ленина в дискуссии с Мартовым.

Да. Ходил я кандидатом почти полтора года. Вообще-то по уставу через год меня должны были либо принять, либо не принимать в члены партии. Но исключать было не за что, а принимать — боязно.
Ездил я как-то в город Болхов (есть такой городок в Орловской области, ровесник Москвы, 1147 года рождения). Там огромное количество церквей, все в ужасном состоянии. Я фотографировал их. На одном снимке лошади, прежде чем войти в полуразрушенный храм, задумчиво разглядывают разбитую вывеску о том, что это памятник истории, охраняемый государством. Я вернулся в Орел, пришел в Общество охраны памятников, говорю: давайте что-то сделаем! Они посмотрели на фотографию, отвечают: да, вы правы, доска стоит 300 рублей, надо бы поменять.
— Не надо, — говорю я им. — Давайте на эти деньги купим обычных, деревянных досок! Я соберу несколько человек, поедем туда, хотя бы забьем вход и окна, чтобы лошади не заходили в храм. А доску… Я готов сам найти лист железа и написать на нем, что это памятник истории, и прибить его.
— Нет, — сказали мне, — на обычные доски денег нету. Есть только на мраморную. Но это хорошо, что вы предлагаете помощь. Есть такие «безвозмездники» — те, кто ездит и безвозмездно помогает. Оставьте телефончик, мы в течение месяца перезвоним.
Ждал, ждал — не дождался. Прихожу. Меня вспомнили.
— Ах да, «безвозмездники»! Вы, значит, хотите безвозмездно помогать? Где же ваш телефон? Э-э-э… потерялся. Давайте запишем. Мы вам позвоним.
Прихожу в третий раз.
— Помним-помним, «безвозмездники», хотите помогать, что-то делать… Где вы работаете? Отлично. У вас там есть первичная организация. Идите к ним, они вам все скажут.
Прихожу в первичную организацию.
— В чем дело? — удивляются. — Взносы платили? Платили. Вот и все, что от вас нужно.
Я заинтересовался и прошел по разным первичным организациям. Всюду задавал один и тот же простой вопрос: «Чем вы занимаетесь?» Какой-то «красный крест» сказал, что вместе с парткомом проводил субботник. Большинство прямо признавалось: «Ничем не занимаемся, только взносы собираем».
Моя активность привлекла внимание. Вызвал секретарь парткома и говорит:
— Дим, ты вот что… зря ты это… тут сверху звонили, говорили, что ты ходишь, выясняешь… Ну на хрена тебе это нужно? Какая разница — работает, не работает… Плати взносы, и все дела. Да, кстати: мне тут в парткоме сказали, нужно дать тебе оценку. Ты вот что… У нас через неделю партсобрание, ты выступи и скажи, что действовал неправильно.

— Покайся…

Да. Мне было предложено покаяться и разоружиться. Я спрашиваю: «Коля, в чем каяться? Я не вижу своей вины».
— Сам смотри, — ответил Коля. — Ты сколько времени в кандидатах ходишь? Мы ведь тебя вообще можем не принять. В общем, ты подумай, что именно ты будешь говорить, но выступить ты должен.
Идет собрание. Коля объявляет:
— Сейчас выступит кандидат в члены КПСС Дмитрий Александрович Краюхин. Многие, наверное, знают, он ходит по различным обществам и выясняет, кто чем занимается. Сейчас он даст оценку своим действиям.
Я выхожу и говорю:
— Перед собранием мне сказали, что я должен осудить свои действия. Фактически меня поставили перед выбором: либо мои убеждения, либо членство в партии. В этой ситуации я, к своему глубокому сожалению, должен сделать выбор.
Я вытащил кандидатскую карточку и положил ее на стол.
Разразился огромный скандал — перестройка-перестройкой, но такого на заводе еще не было… Через день меня вызывает заместитель начальника цеха, смотрит куда-то в сторону и говорит: «Знаешь, Дим, претензий к тебе нет, работаешь хорошо, но тут вот…» И буквально срывается: «Тра-та-та-та, ну зачем ты выступил?! Нужно было сказать, как все говорят, и было бы все нормально! Из парткома уже звонили, сказали, надо тебя убирать с секретной работы!»
И перевели меня на радиоузел. Заводское радио. Через две недели на радио по каким-то делам наведался секретарь парткома. Увидел меня, глаза вытаращил! После этого визита меня вызвал мастер и, снова глядя куда-то в сторону, сказал: «Знаешь, партком требует убрать тебя с радиоузла. Вдруг ты что-нибудь не то дашь в эфир?»

— Глупый какой-то партком. Как же они такого странного человека допустили к радиоузлу? » Горбачевские» годы. Бдительность уже не та, что раньше…

Да, бдительность упала. Но и я «полез в бутылку». Написал официальное заявление в горком партии о том, что меня преследуют за убеждения. Была беседа с секретарем горкома по идеологии. Кстати, нормальная тетка, мы до сих пор с ней в хороших отношениях. Она у нас сейчас в соцзащите работает.

— И что? Горком за тебя вступился?

Да! Меня опять поставили заниматься сигнализацией, охранять «секреты Полишинеля» нашего завода. (Смеется)

Комиссия по правам человека

Демократическая общественность в Орле начала формироваться в 1986 году. Сначала была непонятная тусовка самых разных людей. Потом появился Орловский народный фронт и другие группы: социал-демократы, григорьянцевское общество «Гласность»… [6]
Я был одним из основателей Орловского общества «Мемориал», потом я из этого общества вышел потому, что орловский «Мемориал» занялся политикой и перестал заниматься историей репрессий. В 1991 году немного поработал помощником депутата.
Потом мы с одним моим приятелем обратились к заместителю губернатора с предложением восстановить фактически «почившую в бозе» комиссию по реабилитации. Буквально через месяц из Москвы приходит письмо о необходимости создать такие комиссии в регионах. Наша идея легла на хорошую почву, и комиссия была создана. Я стал работать там.
Со временем на Орловщине была создана комиссия по правам человека. Кстати, создана очень тактично. Провели собрание правозащитных организаций области, которое внесло свои предложения по составу комиссии. Саша Ромаш [7], тогда он еще занимался правозащитной деятельностью, стал заместителем председателя Комиссии. Из трех руководящих должностей две были у правозащитников.

— Комиссия до сих пор работает?

Два года назад она была ликвидирована.

— Почему?

«В связи с реорганизацией администрации». Реальная причина была такова. В 2001 году мы провели одну очень серьезную кампанию «по мемориальскому направлению». Если помните, в 2000 году Конституционный суд вынес решение о том, что дети репрессированных должны признаваться не пострадавшими от политических репрессий, а репрессированными [8]. Это было в апреле. А в декабре 2000 года заместитель Генерального прокурора России Сабир Кехлеров [9] разослал по городам и весям письмо, в котором рекомендовал не выдавать документы о реабилитации до внесения в законодательство соответствующих изменений. Он фактически предлагал бойкотировать решение Конституционного суда.
В других регионах комиссии по правам человека признавали, что гражданин является репрессированным, и на основании этих документов Прокуратура этих граждан реабилитировала. Мы же решили пойти по другому пути: стали обжаловать отказы прокуратуры. Первые два дела мы «продули». А потом в семнадцати случаях добились судебных решений в свою пользу. Прокуратура не стала обжаловать эти решения. Она просто не выполняла их. Тогда я обратился в суд с заявлением о выдаче исполнительных листов. Большой поддержкой была мощная информационная компания. Тогда-то мы впервые поняли силу прессы.

— Пресс-конференции собирали?

Нет, работали с журналистами индивидуально. Я всем журналистам раздавал решение Конституционного суда, письмо Кехлерова, документы, решения судов и т.д.

— То есть ходил по редакциям, встречался, ждал, показывал документы?

Да. Кстати, с этим письмом кехлеровским… Его не было даже в Конституционном суде, а вот нам удалось достать. В областной прокуратуре мне высказали возмущение: «Какое вы имели право передавать в газеты это письмо?» — «Но там же не было никакого грифа. Оно не секретное», — отвечал я. — «У нас все секретное. И вообще, где вы его взяли?» Ну, какой вопрос, такой ответ. «Вот, послушайте, — говорю я. — Иду как-то раз по улице Красноармейской…»

— «Вижу, лежит бумажка…»(смеются)

Да, в кустах. «Наверное, — говорю, — ее потерял Николай Иванович Габов, помощник облпрокурора. Он по всем судам бегал и всем судьям показывал. А мне ни разу не показал! Вот у него и спросите. Думаю, прокуратуре надо организовать внутреннюю проверку. Я даже готов дать по этому поводу письменное объяснение».

— Они, наверное, тебя здорово «любят», раз ты над ними вот так издеваешься?

— Пожалуй, особой любви между нами нету. Но позиция наша была безупречной. В судах в качестве заинтересованных лиц на стороне граждан привлекались Комиссия по реабилитации обладминистрации и Комиссия по правам человека при Главе администрации — и представители обеих госструктур утверждают, что отказы нарушают права граждан, и просят признать действия прокуратуры незаконными.
Как написала в 2001 году газета «Коммерсант», из-за этих процессов Генпрокуратура была вынуждена фактически дезавуировать письмо Кехлерова. Другой заместитель, Давыдов, составил документ, в котором предписал региональным прокурорам выдавать нужные справки. Для нас это был первый пример, как одна небольшая организация при хорошо продуманной тактике может изменить правоприменительную практику по всей стране.
Мы поддерживали связь с Конституционным судом и с Комиссией по правам человека при Президенте. Ни в одном регионе подобного направления не было. Во всех других регионах работа шла в индивидуальном порядке.

— Дим, скажи, когда ты барахтаешься в путанице этих бесконечных препятствий, чиновничьих порогов, рогаток… бывает, что руки опускаются?

Не-а.

— Никогда?

Ну, разве что однажды… в начале 2002 года… После того, как было принято решение о ликвидации Комиссии по правам человека. Мы стали первым российским регионом, где комиссия была официально ликвидирована. Я был официально предупрежден о предстоящем увольнении. Честно скажу, какое-то время был в депрессии. Потом я подумал: «Господи, чего, собственно, я плачусь?» Начал бороться, попытался восстановить комиссию.

— Удалось?

Комиссию восстановили. Меня даже оставили там работать — секретарем. Но ее полностью выхолостили. Комиссия стала дохлая. Фактически ей запретили участвовать в судах. Даже работу с гражданами — и ту убрали из перечня ее полномочий.

— Для чего тогда нужна комиссия?

Чтобы «анализировать ситуацию». А все остальное — по указанию руководства. Заместителем председателя Комиссии была назначена дама, которая прямо заявила: «Я считаю, что Комиссия по правам человека в нашей области не нужна».

— И долго ты пробыл секретарем такой комиссии?

На следующий день после подписания губернаторского Указа об утверждении Положения о Комиссии я подал заявление об отставке. Насколько мне известно, это первый случай в нашей области, когда государственный служащий не просто написал заявление: «Прошу уволить…», а на полутора страницах обосновал, почему. Но получил письменный отказ в увольнении.

— Подробный? Идеологически обоснованный?

Нет, маленький совсем. А на словах мне сказали: «Дим, ну чего ты? Напиши коротко». Я снова написал длинно… Но в конце концов все-таки уволили. Кстати, хочу отдать должное: за все время работы нашей Комиссии мне никто, никогда и ни в чем не мешал. Как я понимаю, против нее накапливалось недовольство, и, в конце концов, на ней поставили жирный крест.

— Как работала Комиссия? Какой это был механизм?

Очень простой. У меня в неделю было два приемных дня. Все остальное время занимали запросы, проверки, суды. В положении о Комиссии указывалось, что я без доверенности могу представлять интересы Комиссии в суде, запрашивать от имени Комиссии информацию о государственных органах. Это я и делал.

«Единая Европа»

В 1996 году мы создавали свою организацию и думали, как ее назвать. Я предложил «Институт общественных проблем «Единая Европа». Вроде бы красиво, неожиданно…

— Скорее, непонятно. Что такое «Единая Европа» для жителей России? Многие из граждан не идентифицируют себя с европейцами.

Здесь есть какой-то общий намек на то, что мы занимаемся общественными проблемами и ориентированы на европейские ценности. Впрочем, тогда в название не вкладывался такой глубокий смысл. Он появился уже потом, в ходе работы. 22 апреля 1996 года мы были зарегистрированы Управлением юстиции Орловского облисполкома. Получается, у нас с дедушкой Лениным юбилей в один и тот же день (смеется).
Сегодня Институт «Единая Европа» — это уже не организация. Это блок организаций, где мы в какой-то мере являемся головной. Не в том смысле, что мы — начальники, просто мы работаем как стержень.
Есть Центр защиты потребителей — самодостаточная, хорошо раскрученная организация. Наши ребята-волонтеры зарегистрировали молодежную правозащитную группу, которая тоже работает самостоятельно [10]. Мы уже не одни. Нас знают. Когда власти однажды приостановили нашу деятельность, об этом несколько раз объявили в региональном выпуске программы «Вести» в рубрике «Главная новость дня»: начало посевной, строительство молодежного общежития, приостановка деятельности Института «Единая Европа»…
Я понимаю, нас можно завтра же закрыть. Это будет удар по работе, серьезный удар. Но это не будет гибелью и прекращением работы [11].

— Существует такое мнение, которое очень успешно используют против правозащитников: мол, настоящая цель их борьбы — сама борьба с властью. Приводят примеры, шумные акции, заявления, за которыми не следует никаких конкретных действий. Берут статью Новодворской, например, и приклеивают один ярлык на всех правозащитников [12].

Действительно, немало правозащитных организаций шумит, занимается «пиаром». Иногда это нужно. На Орловщине в одном из районных центров есть небольшая организация. Честно говоря, она мне не нравится. Но она делает огромное важное дело: в сонном болоте этого городка она шебуршит, не дает дремать судьям, милиции, прокуратуре.
И второе. «Пиар», которым занимается наша организация, — не цель, а всего лишь метод.

— Раскрой, пожалуйста, понятие «пиар». У этого слова есть негативный оттенок, очевидно, в связи с недобросовестной рекламой и нечестными выборами. Что ты имеешь ввиду под «правозащитным пиаром»?

Именно изначальный смысл — «паблик рилейшн», связь с общественностью. Продвижение наших идей, интересов, взглядов, в меньшей степени самой нашей организации через средства массовой информации для того, чтобы сформировать общественное мнение по какому-либо вопросу.

— Ты уверен, что общественному мнению, то есть, обществу, это нужно?

Да.

— Дима, на уровне ощущений: тебе не кажется, что ты в своем городе чужой?

Лучший ответ на вопрос «свой или чужой?» мы получили, когда на нас был сильный нажим. К нам пришли общественные организации и предложили помощь. Еще у меня был интересный разговор с одним орловским журналистом. Он сказал, что именно нажим властей стал для него поводом для переоценки моей деятельности. «Раньше, — говорит, — я думал, что Дима хороший человек, потому что делает нужное дело, не дает властям бездельничать. И только сейчас я понял: вас запрещают потому, что вы действительно оказываете реальное влияние на то, что происходит в области».

— Можно какие-нибудь примеры работы вашей организации?

Например, несколько лет назад у нас был проект под названием «Оливер Твист». Социальная реабилитация подростков, которые находятся в Шаховской воспитательной колонии. Это в двадцати километрах от Орла. Там две колонии: женская, строгого режима, и подростковая, которая «обслуживает» несколько регионов: Тверь, Орел, Ярославль. С нашей помощью впервые в колонии был организован учебный класс. Точнее, колония уже получала компьютеры. Кто-то из «первых леди», кажется, Людмила Путина, передавала в колонию для девочек компьютеры, но эти машины быстренько разошлись по службам и не использовались по назначению.

— Что значит «по службам»?

По бухгалтериям, воспитательным частям. А мы передали компьютеры не в собственность, а в бессрочное, безвозмездное пользование. В договоре сказано, что они могут быть использованы для организации учебного класса и ни для чего другого. В противном случае мы имеем право забрать компьютеры. Было подписано соглашение между органами образования, колонией и нашей организацией. Органы образования выделили ставку преподавателя по информатике.
Таким образом, на базе нашего учебного класса было организовано первое в воспитательных колониях профессиональное обучение по специальности «пользователь ЭВМ» с выдачей свидетельства о профессиональном образовании государственного образца. Это обучение ведет государственное профессионально-техническое училище на базе учебного класса, состоящего из наших компьютеров.

— Кстати, откуда взялись деньги на компьютеры?

Дедушка Сорос выделил.

— А сколько всего было компьютеров?

Двенадцать. У нас был многопрофильный проект — создание системы социальной реабилитации. Именно тогда впервые была опробована социальная педагогика. С нашей подачи (как в Шаховской воспитательной колонии, так и в других воспитательных колониях России) появилась такая официальная должность — социальный педагог. Мы отрабатывали, чем социальный педагог должен заниматься.
Наряду с этим, было еще такое направление: подготовка к освобождению, в частности получение профессионального образования, которое может быть востребовано на воле. Раньше воспитанников обучали профессиям сварщика, каменщика, столяра, швейника. Теперь есть еще и «пользователь ЭВМ». Ребята не только обучаются работе на компьютерах (Windows, Word и так далее). Их учат даже основам программирования.

— Они это усваивают?

Да. Преподаватель — энтузиаст, действительно хороший педагог. Когда Наталья Мамченко, наша коллега из Твери, рассказала, что мальчишка, вышедший из колонии, пришел к ней и сказал: «Помогите мне поступить в техникум, я хочу учиться на компьютерщика», — я понял, что мы сделали полезное дело. А таких ребят не один и не два.

Любитель фантастики

— От чего ты еще получаешь удовольствие, кроме работы?

Мечтаю об одном — вернуться на государственную службу. Чтобы отдохнуть! (смеется)

— А еще? Книги?

С 1985 года я был в движении «Клубов любителей фантастики». Более того, я был председателем ревизионной комиссии Всесоюзного объединения любителей фантастики. Клубы появились давно, а движение оформилось в 1985 году.
Уже через год их начали громить. В «Комсомолке» была опубликована большая статья «Меняю фантастику на детектив». Через несколько месяцев появилось закрытое письмо ЦК КПСС о журнале «Уральский следопыт», в котором было рекомендовано «прихлопнуть» все клубы любителей фантастики. К 1987 году они были фактически запрещены. Впрочем, в том же году в Киеве прошло первое Всесоюзное совещание любителей фантастики.

— Борис Бурда [13] рассказывал, что тогда была популярна идея развития клубного движения. Не только любителей фантастики, вообще клубного движения. Клубы были прообразом ячейки гражданского общества. В общем, оттуда вышло много активных людей.

Так и получилось. Клубы любителей фантастики — интереснейшее явление. С одной стороны, это объединение социально активных людей в регионах. С другой стороны, фантастика по сути своей — стержень, который заставляет людей думать.
В тот период очень много читали, прорывались через «самиздат» к западной фантастике, где было немало прогностики, утопии, антиутопии. Кстати, и в нашей фантастике, в лучших образцах, это было. Она неизбежно заставляла людей смотреть на мир по-другому, перспективно. Вы помните, как запретили «Космическую Одиссею 2012 года»?

— ?

О, это была интереснейшая история! Артур Кларк14 написал свой фантастический роман «Космическая одиссея 2001». Во время поездки в Советский Союз он сообщил, что, оказывается, написал что-то типа продолжения, новый роман «2010: Вторая одиссея». Отличный сюжет. К Юпитеру летит совместный советско-американский экипаж. Корабль называется «Космонавт Алексей Леонов». Леонов, услышав это в ходе телевстречи с Кларком, расплылся в улыбке и сказал: «О, я буду великолепным кораблем». Этот роман Кларк передал своему другу Василию Захарченко, тогдашнему редактору журнала «Техника молодежи», чтобы он был опубликован в России. До этого роман нигде не публиковался и не переводился.

— Какой это был год?

1984-й. Начинают публиковать. Помню, напечатали первую часть в февральском номере, вторую в мартовском. В апрельском — уже не публикуют. А в майском номере — одна колонка, краткое содержание оставшегося романа. Никто ничего не может понять. Роман как роман, хороший. Сюжет, вроде, ничего. К Юпитеру летит советско-американский экипаж, четверо американцев, шесть человек советских. Простые советские граждане с такими фамилиями: Орлов, Якунин… (смеется)

— Только к третьей части до издателей дошло, кто такие Орлов и Якунин?15

Фамилии были не на слуху. В нашей стране простому обывателю их можно было взять только из «самиздата», «голосов» и знаменитой книги «ЦРУ против СССР»16 (она вышла в конце 70-х). Но цензоры «прохлопали ушами», заметили слишком поздно.
Захарченко сняли, Пухов (редактор отдела фантастики) едва не полетел — его спасло только то, что решение принималось лично Захарченко, правда, по согласованию на самом высоком уровне…

— Ну, а кроме фантастики что лежит близко к сердцу? Какой-то отдых у тебя есть в выходные?

Самый обычный… Иду на рынок, по хозяйству. По дороге смотрю, собрались ли на тусовку орловские РНЕшники. Потом в офис немножко поработать, сижу там часиков до…

— Тебе знакомо слово «отпуск»?

Знакомо. Года три-четыре назад там был.

— И где?

Жил в палатке на острове Хачин посреди Селигера17.

— Наверное, ты и там обложился бумагами, и при свете костра…

Нет! Это было очень хорошо. Представляете, телевизора нет, компьютера нет, приемника нет, одни комары вокруг. Ближайшая стоянка — направо метров двести, налево метров триста. Утром встал, пробежался, авоську грибочков набрал… Вечером вышел на берег, я там мостки сделал, смотришь, а там под мостками раки ползают…

— Ты рыбак?

Нет. Но раков мы там наловили, правда. Я впервые в жизни раков ловил. Мы их сварили, съели, после чего младшая дочь говорит: «Пап, ну посмотри, тут мяса — всего ничего, а мы их убиваем…» После этого, мы их перестали ловить и начали макаронами подкармливать…

Журнал «Карта», 2005

* * * * * * * * * *

Примечания

1. Велосипедные войска использовалась в это войне с обеих сторон. Франция, Бельгия и Германия широко применяла велопехоту в начальный период войны. Россия также использовала велосипеды, сначала зарубежные, а с 1916 года и собственного производства («Дукс-боевой»).

2. Имеется ввиду Комитет прав человека в СССР, созданный в Москве в ноябре 1970 г. Одним из основателей Комитета был академик А.Д. Сахаров. Ежегодно 5 декабря в день Советской Конституции Комитетом на Пушкинской площади в Москве проводилась демонстрация Комитета — которая, разумеется, через три-пять минут разгонялась КГБ.

3. Поэма Венедикта Ерофеева, написанная в 1970 году и ставшая классикой советского андерграунда. При советском режиме распространялась только в «самиздате». Копировальные машины в СССР еще не появились, поэтому «самиздат» обычно тиражировался на пишущих машинках. Иногда страницы переснимали с помощью фотоаппарата. В интервью речь идет именно о таких фотоснимках произведения Ерофеева.

4. Западные радиостанции, которые вели передачи на русском языке. В эпоху тотального контроля над информацией внутри СССР эти радиостанции являлись для советских граждан одной из немногих возможностей получить новости из-за «железного занавеса».

5. Юлий Мартов (1873-1923) — известный социал-демократ и публицист. Дискуссия с Лениным состоялась на II съезде РСДРП.

6. Народные фронты (объединения граждан демократической направленности) получили распространение в СССР в конце 80-х годов (во время т.н. «перестройки»). Орловский народный фронт был одной из (примерно) 50 таких региональных структур. Фонд «Гласность» был основан в 1987 году диссидентами, освобожденными из политлагерей и тюрем. Среди заметных видов деятельности Фонда — регулярное освещение событий на Северном Кавказе и проведение конференций «КГБ вчера, сегодня, завтра». Сергей Григорьянц — в те годы председатель Фонда.

7. Александр Ромаш в конце 80-х был одним из лидеров Орловского народного фронта, возглавлял орловскую группу Международного общества прав человека, Орловский областной Христианский общественный Союз, входил в областную Комиссию по правам человека. В середине 90-х ушел из активной общественно-политической деятельности.

8. Изменение статуса давало право гражданам этой категории на дополнительные льготы в соответствии с законом «О реабилитации жертв политических репрессий».

9. Кстати, именно он в конце 2004 г. внес в Госдуму поправки в законодательство, возлагающие на подозреваемых в терроризме обязанность доказывать свою непричастность — т.е. фактически упраздняющие презумпцию невиновности.

10. В начале 2005 года Институт «Единая Европа создал еще одно структурное подразделение — правозащитное информационно-аналитическое агентство «ЦентрРус» (Центральная Россия).

11. Уже после этого интервью, решением Орловского областного суда от 22.06.04 г. все действия Управления Минюста России по Орловской области по внесению предупреждения, представления, а также распоряжение о приостановке были признаны незаконными. 13.08.04 г. Судебная коллегия по гражданским делам Верховного Суда России оставила решение областного суда без изменения, а жалобу регионального Управления Минюста без удовлетворения.

12. Резкие выступления лидера «Демократического союза» Валерии Новодворской нередко служили поводом для критиков обвинить все правозащитное сообщество в радикализме и маргинальности.

13. Одессит Борис Бурда известен читателям, прежде всего, как участник интеллектуальной игры «Что, где, когда». Он также бард, автор различных кулинарных рецептов и вообще очень разносторонний человек.

Буду благодарен за любые комментарии